Вечерний воздух клубился туманом между коврами, а в стенном окошке играло отдалённое солнце. Здесь царил покой — за исключением скрипящих под ногами старых паркетных полов и тревожного шёпота войн, хранимый секретом тайных заседаний. Теперь Ознобище готовился к важнейшему вызову: наследовать трон, защищённый лишь молчанием веков....
Возвращаясь на своё место позади престола, он уже мысленно отодвинул разрешённое дело, готовясь сосредоточиться на новом, ещё неведомом испытании своих знаний…
Тут всё и произошло. Всё разом. В один миг, ставший бездонным.
Ледяной сквознячок, донимавший Ознобишу из-за грани обычного восприятия, вдруг стал очень вещественным. Обрёл силу вихря. Метнулось пламя над фитилями, ахнул народ, а сам Ознобиша не удержал равновесия, шагнув мимо ступеньки.
– Поговори мне тут! – зарычал Гайдияр. – Ещё недоволен?!
«Кому это он? О чём? Я…»
Вся выучка воинского пути оказалась бессильна.
Ткнулся в Сибира.
Великан стоял как скала. Свой, надёжный, несокрушимый. Он подхватил Ознобишу рукой, отнятой от бердыша, и жуткий морок рассеялся.
Зато в уши ударил кошачий боевой клич.
«Государь!..»
Нет, с Эрелисом ничего не случилось. Царевич всего лишь удерживал Дымку, подхваченную в прыжке.
Латыня стал заваливаться на бок.
Медленно… безжизненно…
– Не всякому дано раскаяние снести, – бросил Гайдияр. – Уберите, пока судебню не осквернил!
Сибир тихонько выпустил ожившего Ознобишу.
Суд о попранном слове
Вторую тяжбу объявили без Фирина. Ещё не хватало боярину возглашать дела простолюдья! Дородный истец сам вышел вперёд, ударил челом:
– Яви правый суд, государь! К твоей заступе стремлюсь! К твоим ногам отчаяние несу!
Это не камнедел, привычный обтёсывать глыбы и сам ставший молчаливым как камень.
Дымка как ни в чём не бывало потягивалась на любимых коленях.
