Владыка Святых Гор постепенно приближается к Инге и Атении, освещая себе путь в покрытых голубым снегом сумерках. Его фигура кажется огромной и мистической среди рыхлого снега, словно время остановилось на этом таинственном пути.
Густав подал руку и, неожиданно отвлекшись, задержал взгляд на лице Арчеладзе. Глаза его сначала были пристально-холодными, затем медленно потеплели.
– Гриф!.. Ты знаешь свой рок? Тебе предсказывали судьбу?
– Нет, свой рок я избрал сам, – усмехнулся полковник.
– Почему?
– Потому что я вольный, и сам себе задаю уроки, предсказываю судьбу…
– Жаль. – Он отвел взгляд, выпустил руку. – Мне будет очень жаль тебя, Гриф… Ты возьмешь тяжелую ношу. Ты донесешь ее…
– Молчи!.. Я не хочу знать будущего.
– Вольному – воля.
Воробьев вернулся глубокой ночью, в сильный, густой снегопад, что, собственно, и помогло ему добраться до обсерватории через американскую зону, напрямую. Он не вошел в дом, а свалил с плеч ношу – тяжело раненного и умершего по дороге бойца из группы Кутасова, постучал в открытые двери и сел на ступеньки крыльца.
Он был красный от крови с ног до головы, чужой крови, пропитавшей насквозь одежду и доставшей до тела.
Арчеладзе вышел минутой позже, так же молча посмотрел убитому в лицо, попытался закрыть ему глаза – не вышло, веки поднимались, и было ощущение, что мертвый дремлет.
– Вот, – сказал наконец Воробьев. – Взял с собой парня… со знанием английского, немецкого и итальянского…
– Рассказывай, – бросил полковник. – Что говорят в штаб-квартире?
– Смотри, что говорят, – огрызнулся тот, кивая на убитого. – Туда на выстрел не подойти! В охране не пехотинцы, а такие псы!
– Ладно, не пугай. Давай все по порядку.
– Весь Пловар контролируется патрулями, вокруг штаб-квартиры двойное кольцо негласной охраны, и не из морпехов… Их сняли, видимо, после того, как мы взяли археологов.
"– Оглянулся бы хоть пару раз, – проворчал Арчеладзе. – Если глаз на затылке нет.
– Никанорыч!.. Я знаю свое дело. У них аппаратура! – Он выдернул из кармана прибор размером с ладонь, напоминающий телефонную трубку начала века. – Я такой и не видел!.. Ловит все, что шевелится. На километр!..
