Валерий держит Ирину в своих объятиях, затягиваясь тлеющими сигаретами. Медленный дым поднимается к потолку, заставляя их молчать и замедлять каждое движение, как будто время приостановилось. Ирина чувствует не только его страсть, но и его нерешительность перед новыми днями после сексуальных моментов....
– Ладно, извини.
– Да ничего, – Дима усмехнулся, – я привык. Бабушка меня окучивает, Нина, даже тетя Лида. Надо, мол, прощать.
– Надо.
Дима помолчал. Встал, налил еще воды в кастрюльку, поставил на огонь и остался смотреть, как она закипает.
– Тетя Надя, я давно простил, – сказал он, улыбнувшись совсем по-детски, – и я простил, и папа меня простил. Только так уж вышло, что мы никак не можем больше общаться, это уже вопрос скорее гигиены, чем чего-то другого.
Дима приготовил Надежде Георгиевне еще бутерброд, она быстро съела и попросила показать квартиру.
Дима ничего не ответил, но во взгляде серых льдистых глаз появилось раздражение.
Никаких следов пингвина в квартире не нашлось, и Надежда Георгиевна собралась домой. Шевелев проводил ее до остановки и был настолько галантен, что дождался с нею трамвая. Забравшись в раскачивающуюся и дребезжащую железную коробку, Надежда Георгиевна села возле окна и стала думать, глядя на проплывающий мимо пейзаж – пустыри и новостройки. Типовые блочные дома красят в веселенькие цвета, но пройдет лет десять, прежде чем этот район перестанет навевать уныние.
Пусть бы оставался гидрографом и путешественником, но должен был жениться задолго до двадцати пяти на хорошей девочке «нашего круга». По любви, конечно же, но именно что по правильной и благоразумной любви, а не от оголтелой похоти, заставляющей путаться с совершенно неподобающими девками.
Да, если бы все по плану, сейчас Димина жена как раз должна бы ждать второго ребенка, и ни в какую Антарктиду он бы не собирался, а занимал должность с хорошей перспективой и писал бы докторскую. Уж точно бы не знал, что такое абажур из газеты и тушенка."
"Надежда Георгиевна загрустила.
