В редакторском кресле уютно сидит майор Мишаков, обнажив черты лица и готовясь расписать свою жизнь в официальном документе. Комната огромная, окна в пол, стену засыпали старыми тесами, пол трещинами, как у барака на Таганке. Мебель – крестьянская мудрость из древних досок и деревянных коробов. В воздухе читается дух времени, где каждое слово в документе — важнейший камень в застывшую стену истории....
– И… телефон… вызывайте… подмогу…
Где-то совсем близко раздался сухой щелчок, словно ветка сломалась. Ник ничего не почувствовал. Потом стало трудно дышать, дорожка с проросшей травой и рассыпанными кубиками картошки и свеклы надвинулась на него, и ему показалось, что пахнет подсолнечным маслом.
Рядом что-то вибрировало и дрожало, и ему хотелось это остановить. В голове вдруг стало просторно и пусто, только на окраине сознания осталась лиса Джунипер. Она металась и кричала, кричала – так вот откуда этот звук.
Ник судорожно вздохнул, ясно осознавая, что в последний раз.
– Лиса, – пробормотал он, и все кончилось.
Ник пришел в себя от холода.
Он страшно замерз, так что зубы стучали, он слышал их костяной дробный стук.
Некоторое время пытался сообразить, где он и что с ним могло случиться, но ничего не получалось. От холода мутился разум. Он пошевелился – тело слушалось плохо, и его сразу замутило.
Он подождал, пока отступит тошнота, и открыл глаза.
Все плыло и кружилось, качались незнакомые стены, валился потолок, мир вокруг ходил ходуном. Ник снова закрыл глаза.
Лиса, вдруг вспомнил он. На нее напали охотники. Она металась и кричала, а они наступали на нее. Он должен встать и отбить ее у охотников.
Кряхтя, он стал подниматься на ноги – ему казалось, что поднимается, а потом осознал себя сидящим на полу. Пол был холодный, но все же немного теплее, чем его собственное тело, и ему захотелось лечь на пол.
– Да что ты копаешься, блин?! Привяжи его как следует, и все!.
– Веревки не хватает!..
– Твою мать, я сам!.. Девку с той стороны, а его с этой!..
Что-то сильно дернуло Ника вверх, стало так больно, что он на миг вновь потерял сознание. Но эта боль словно привела его в чувство. Он весь залился потом – от того, что не мог терпеть, завыл и стал вырываться."
"– Тихо, мать твою! Не дергайся! Кому говорю, не дергайся!..
Вновь боль – такая, что он закричал, как давеча кричала загнанная Лиса.
– Вот и молодчик! Сиди тихо, понял!.
Ник приоткрыл слипшиеся от слез веки. Он сидел возле батареи, сильно наклонившись вперед, руки выкручены назад. Он шевельнулся – от боли глаза полезли из орбит. Он часто задышал, стараясь больше не шевелиться.
– Ну чего? Девку упаковал?
– Она кусается, – прохныкал второй голос, странно знакомый и неуместный здесь.
– Да хрен с ней!.. Где канистра?
– В машине. Принести?
– Б… дь, придурок! Я сам! Стой здесь!..
Шаги, звуки, стук и топот.
