В усадьбе уже замерла тишина. Барон распахнул ставни, оглядывая темно-сапфировые облака над усадебной крышей, а затем снял очки, протирая их носовым платком и снова повесив на нос свой гордый подбородок. Гнев в его глазах ярче дня, готовый прорваться сквозь груди, словно сам фонтан победной надежды....
Я улегся на прелый матрас, из которого в нескольких местах торчала вата, свалявшаяся в комья, закрыл глаза, но долго не мог уснуть из-за невыносимого запаха.
Сосед, место которого было как раз подо мной, пояснил мне, что до войны в местечке располагался кавалерийский полк. Барак, в котором я очутился, когда-то служил конюшней, поэтому здесь до сих пор пахло навозом.
Сосед представился Андреем Витальевичем Патрушевым. Это был остролицый очкарик с сальными волосами и необычайно пухлым ртом. До войны он был школьным учителем и в первые же дни отправился на фронт.
Нас подняли с постели, как только забрезжил рассвет. Несмотря на невыносимый запах, выходить на улицу мне совсем не хотелось. Ночью полил дождь, он стучал и стучал по крыше, а холодный ноябрьский ветер протяжно завывал в вентиляционных трубах.
Двери барака открылись, народ двинулся к выходу. Очутившись на плацу, я ощутил еще более мерзкую вонь.
Началась перекличка. Я услышал свой номер, хрипло выкрикнул «Здесь!» и поразился тому, как же изменился мой голос всего за одну ночь.
После переклички был завтрак, состоящий из одной-единственной кружки эрзац-кофе. Потом конвой погнал заключенных на работу. Наше передвижение сопровождалось громкими немецкими маршами, звучавшими из репродукторов, закрепленных на четырех столбах, торчавших по углам лагеря.
В этот промозглый ноябрьский день меня и всех заключенных из третьего барака повели на песчаный карьер. Мы работали до четырех, нам потом привезли обед в армейских термосах. Мы выстроились в ряды и получили миски. Люди по очереди подходили к котлам. Раздатчик, относительно крепкий сутулый мужик с бегающими глазками и переломанным носом, наливал каждому долгожданную баланду большим алюминиевым черпаком. Суп, который привезли сегодня, был сварен из картофельных очисток и брюквы.
За раздачей следил сухощавый мужчина с вытянутом лицом. Одет он был в фуфайку, заштопанную в нескольких местах, но вполне еще сносную, и армейские брюки галифе. Этот роскошный наряд совсем не походил на то рванье, в котором ходили прочие узники. В отличие от прочих заключенных, его голова не была обрита.
