В усадьбе уже замерла тишина. Барон распахнул ставни, оглядывая темно-сапфировые облака над усадебной крышей, а затем снял очки, протирая их носовым платком и снова повесив на нос свой гордый подбородок. Гнев в его глазах ярче дня, готовый прорваться сквозь груди, словно сам фонтан победной надежды....
Так можешь помочь?
– Ну, раз надо, так надо! Только сам понимаешь… – Лева пошуршал пальцами.
Молдаванин знал, что в последнее время его старый кореш Лева Лысый сблизился с оренбургскими ворами и время от времени даже общался со смотрящим зоны Пашей Алмазом. Поэтому он понимал, что при желании Лева может организовать ему встречу с Сухарем, но это будет стоить денег.
– Хрусты есть, сделай мне разговор, не затягивай с этим, – сказал Ваня и незаметно сунул в руку Леве четвертак, заначенный еще в прошлом месяце.
Лысый кивнул и не спеша побрел в сторону четвертого барака, рядом с которым прогуливались оренбургские."
"Тюремная больница располагалась между столовой и прачечной. Туберкулезная зона стояла особняком от нее. Она представляла собой одноэтажное серое здание с проржавевшей крышей, увенчанное частыми решетками. Дверь, ведущая в этот больничный корпус, была металлическая, над входом тускло мерцал навесной фонарь.
Младший сержант с одутловатым лицом и мясистым красным носом провел Ваню внутрь.
Они прошли по коротенькому коридору и спустились в подвал. Там сержант достал из кармана связку ключей, отделив один из них, вручил его Молдаванину и сказал:
– Вон там изолятор, а это ключ от него. Я с тобой не пойду, еще из ума не выжил, а ты ступай. Сам отопрешь дверь, сам и закроешь! На все про все у тебя полчаса. Старайся там ничего не трогать и к корешу своему близко не приближайся. – Сержант замолчал и закурил.
Ваня подошел к указанной двери, открыл ее и шагнул внутрь.
Глеб Сухоруков сидел на грязном полу камеры, рядом с лежаком, прикрученным к стене.
Поначалу туберкулезник никак не среагировал на появление нежданного гостя, но потом повернул голову и прохрипел:
– Молдаванин! Ты? – Голова Сухаря затряслась, он стал кашлять и не меньше минуты трясся в судорогах.
Ваня присел у двери и прислонился к ней спиной.
– Ну, здравствуй, Глебушка! – сказал он. – А я ведь уже и не надеялся, что мы с тобой снова встретимся.
Молдаванин прервал рассказ, зажмурил глаза. Его лицо скривилось.
Зверев посмотрел на него и спросил:
– Зачем ты искал Сухаря? Надеялся, что он тебе скажет, где спрятаны деньги, украденные у инкассаторов?
– При чем тут деньги?
– На дело вы вчетвером пошли, подельники тебя бросили, а денежки на троих раскидали.
– И что с того?
– Не обидно было одному за всех отдуваться?
– Не было у меня никаких обид.
