Автор
В Чёрной обезьяне Захара Прилепина читатель оказывается в мире взрослого сознания, где каждый шаг запутан в ответственности перед родителями. Тонкий провал между бытием и небытием заставляет нас осознать глубину жизни через её дыру — недобытие. Каждый новый вздох открывает новые сложности, подталкивая к поискам места в этом мире....
Похоже, «Чёрная обезьяна» относится к циклу. Ниже — другие найденные книги этой линии.
Машину тормознули полицаи на первом же посту, блядей высадили на мороз, вор набедокурил при задержании, дал старлею в лицо, в общем, его опять посадили, а машину отправили на платную стоянку, где с нее накапало не по-детски, к тому же что-то важное вынесли из салона.
Приехали к дому то ли друзья одноклассника, подкинувшего калым, то ли братки этого вора. Выбили три зуба, у него и так их оставалось тринадцать, теперь получилось ровное число, даром что стояли зубы где-то в одном краю, как напуганные прокуренные овцы.
Теперь, постанывая и жмурясь, он все менял и менял эту запаску, торопился, мороз лез в самые кишки и в куда-то печень, руки насмерть пристывали к резине и железу. И запаска была то огромная, как у КамАЗа, и ее не получалось приподнять и насадить толком, то совсем маленькая, настолько, что помещалась в одной руке, и он отогревал ее в кармане, где она терялась в подкладке.
Приходил зачем-то помочь трудовик из школы, сто лет его не видел, мать позвала жрать, девка включила телевизор, пошла привычная рябь, опять задул ветер, пробежали беззвучные дети в красных башмачках, запаска, наконец, встала как впаянная, болты завернулись, домкрат приспустил машину, и она сразу как-то приосанилась.
«Щас домчим!» — закричал он радостно и побежал вокруг машины, сквозь холод, с домкратом в руке, он был тяжеленный, как будто его крюком прицепили прямо к сердцу, и машина была длинная, как стена, никак не кончалась.
Бежал, скользил, падал, вставал, снова бежал, на исходе сил, схватился за ручку двери, открыл салон, вполз на сиденье и взял баранку в руки.
…Когда я пришел в больницу, он как раз отъехал.
Напевая, в привычном уже дурнотном тумане, я прошелся до подъезда и, сбавив голос, но петь не переставая, поднялся на свой этаж. Тянул себя за песенку, как за веревочку. Замолчал бы — упал.
Что у нас нынче с замком?
Замок закрыт.
Но детей слышу, дети дома, дети мои, дети, дети.
Бегут.
— Кто там?
— Кто там?
Два голоска, будто я в две разные двери позвонил и они прибежали каждый к своим дверям.
— Папа! — задорно ответил дочери.
— Папа! — со звериным рыком сыну.
Они на разные голоса заверещали, что — папа! Это папа! Я сам слышал, что папа! Я первая услышала, что папа!
Замок открыли через полминуты. Я нисколько не торопился. Радостно ждал.
Дверь распахнулась. Дети обняли ноги. Каждому досталось по одной ноге.
