В холоде осеннего вечера уединённое место перед старой булочной наполняется тихим святостью монастырских ступеней. Прохождение мимо скамеек с обветшавшей краской и ощущение дыхания холодного ноября придают особую таинственность этому уголку, где когда-то я проводил время с бабушкой. Она всегда оставляла меня на этой же скамейке, чтобы я мог читать или поглощал вкусные сладости. Бабуля мчала по лестницам в монастырских стенах за предыдущим выходом деда на рыбалку....
По-настоящему, до сжимания сердца, до нежности в груди ждал наших встреч. Но я знал, что ее сын – Георгий. А чьим сыном был я? Почему меня так упорно не желали хотя бы пытаться полюбить родители?
Однажды я отыскал дома в сундуке выцвевшую, желтовато-серую фотографию деда Тараса. Он и в правду чем-то напоминал меня. Во всяком случае, тогда мне так показалось.
Значит, во мне была кровь деда. Вот этого, не известного мне, но похожего человека.
Нино говорила, что род всегда бережёт своих. Значит, дед меня берег.
Стало легко от этой ясной мысли. Точно, наконец-то, я нашел частицу себя. Даже если в семье не было для меня места – не страшно. Ведь оно нашлось в фотографии деда, в сердце Нино.
Ее солнечная квартира буквально спасла меня. Так, наверное, помогает горящий желтой точкой в ночи маяк тем, кто отчаянно бьется со стихией в сумраке и неизвестности.
Все праздники мы отмечали сперва с Нино. Я забегал к ней на полчаса. Иногда приносил что-то самодельное. Выжженную открытку, букет цветов. Как-то накопил на настоящий газовый шарфик. Я и матери похожий подарил – серебристо-серый, как ее глаза.
От Нино я получал щедрую порцию любви и конфет, и после, шёл к своим. Наполненный покоем и теплом.
Мне стукнуло 16 лет, когда Нино заболела. Слегла, но отказалась лечиться в больнице. Сказала, что пришел ее черед отправляться на встречу к роду. Там ей и Георгия легче будет дождаться, без усталости и болезней. Да и я взрослым стал, смогу и без нее мир познавать.
Тогда я перебрался к ней.
В семье это даже, как будто, никого не удивило. К тому моменту отец ушел от нас. Бросил мать, а сам уехал на север с какой-то поварихой.
Мать устроилась техничкой и почти перестала со мной разговаривать. Иногда она заходила к Нино. Смотрела на нее, молча оставляла продукты, не прощалась."
