В тревожной атмосфере Москвы весны 1953 года, где каждый шаг становится последним, Великий Человек медленно исчезает. Комнату заливает тихий свет и слабый дым от лёгкого вина, растворяясь в зловещей атмосфере. Каждое движение кажется шагом на перепутье жизни и смерти.
Мешковатые синяки под красными от недосыпа глазами эффектно венчались короной из седых всклокоченных волос, которые генерал периодически приглаживал дрожащими пальцами.
– Мне Вас рекомендовали, как лучшего сыщика, – неуверенно начал Ширинкин, – застегивая уже изрядно засаленный мундир и приглаживая непослушные волосы, – ваши коллеги говорят, что Вы умудряетесь раскрыть даже те преступления, которые все остальные считали безнадёжными. Мне кажется, что у нас как раз такой случай.
– Вы переволновались, – как можно мягче улыбнулся сыщик, – хотя я прекрасно вас понимаю – быть публично обвинённым в нападении на офицера при таких, кхм, пикантных обстоятельствах – это крайне неприятно.
Помнит генеральские погоны, аксельбант, фуражку, надвинутую на глаза и голос, который, простите, подделать можно даже шутейно, – и Кошко, картинно выставив вперед ногу и приглаживая волосы, произнес голосом Ширинкина его первую фразу: “Мне вас рекомендовали, как лучшего сыщика.
Кто-то вырвал лист судового журнала за этот день. Это вряд ли был предыдущий вахтенный офицер – Головин был обязан обратить на это внимание. Это мог быть сам Головин или следующие за ним вахтенные офицеры…
– Но зачем? Что могло произойти на яхте?…
– Выясняем, Ваше Высокопревосходительство…
– Ах, оставьте эти чины.
– Хорошо, Евгений Николаевич, но это не самое странное. Вы информировали нас, что опасаетесь теракта, намекали на возможную бомбу, доставленную в ту ночь неизвестным….
