В холодном общежитии серые ночи и жалобные глаза прерываются только на мельчайшие надежды, когда Римма бормочет обещания найти работу прямо сейчас. В этой атмосфере нету места для сомнений — только решительность и стремление к заботе о своей перспективе. И где ты ещё за два дня найдёшь двести кусков? — просит Римма, а Роман несётся на поддержку, говоря о необходимости и надежде, чтобы её работа была важна для неё....
Настя же замирает, как сурикат на пригорке, глядя на него безотрывно.
— Привет, — говорит приветливо и спокойно, когда подходит. — Не опоздал?
— Нет, ещё ждём, — чуть откашлявшись отвечаю, внезапно ощущая сильную жажду.
— Можете проходить, доктор вас ждёт, — кивает на дверь нам девушка у стойки, будто она специально ждала Семёна, чтобы пригласить нас к профессору.
Я отираю взмокшие ладони о джинсы и встаю с диванчика. Семён опускает ручку и толкает дверь в кабинет.
— Можно? — осведомляется он.
— Проходите, — отвечает профессор.
Я делаю вдох, а по телу пробегает дрожь, когда Настя берёт меня за руку.
И Семёна тоже.
Будто проводок соединяет нас. Молча, ничего не говорит и даже не смотрит на Семёна. Будто интуитивно.
Будто она делала это всю свою жизнь, тысячи раз.
Семён сжимает её ладошку в ответ. Тоже без взгляда и акцента. Так естественно и так… правильно.
И больно для меня. Потому что груз вины после его вчерашнего сообщения кажется таким непосильным, что колени подкашиваются.
— Добрый день, — первым начинает говорить Семён, а я как-будто замерзаю.
— Добрый, — врач улыбается. — Ну проходите.
Профессор — крупный седовласый мужчина лет пятидесяти в кипенно-белом халате поверх классического костюма, выглядит внушающим доверие и даже какое-то спокойствие.
— Так, с вашими документами и всеми выписками-заключениями я уже ознакомился — со всем, что вы выслали на электронку. Давайте приступим к осмотру, — говорит он, когда я кладу перед ним папку со снимками и прочими бумагами.
Настя сводит брови и как-то рефлекторно подаётся к Семёну, а тот так же на автомате поднимает её и усаживает на локоть. И только моё восприятие фиксирует всё очень внимательно и даже гипертрофировано.
— Это мой папа, — говорит врачу, как бы намекая, чтобы имел ввиду, что её есть кому защитить, если тот вдруг вздумает причинить ей боль.
— Я вижу, — кивает профессор. — Вы так похожи, что не понять того, что это твой папа, сложно.
Я не выдерживаю и опускаю глаза.
— Давай, малышка, покажи доктору свою ногу, — говорит Семён, обращаясь к Насте. — И не бойся. Мне когда-то тоже исправили такое. И тебе поправят.
— Правда? — Настя поворачиватся к отцу и внимательно и серьёзно смотрит в глаза. — Ты вылечился?
— Именно.
— И потом смог танцевать балет?
— Нет, — усмехается Семён. — Мог бы, но я не хотел. Предпочёл футбол. Но познакомлю тебя кое с кем, кто очень даже знает балет.
