Тени Ватикана плещутся в окна старой княгини. Под развязавшимися завязками маски Тонечка ловит дрожь и таинственность каждого нового выреза, когда она распутывает свои кудрявые шелковые волосы. Вокруг – мир монастырских стен и величественного храмового свода, а на самой поверхности – непостижимая сладость секретной истории в стенах этого строгого места....
Она перехватила руку и поцеловала пальцы.
Он вдруг схватил ее за нос.
Она открыла глаза.
– Ты очень красивая, – сказал Федор Петрович в темноте. – И очень решительная. И все время настороже.
– Откуда ты знаешь?
– Я вижу.
Обеими руками он взял ее голову, заставил посмотреть ему в глаза, а потом прижался лбом к ее лбу.
– Сейчас не нужно ничего контролировать, – попросил он. – И бояться меня не нужно.
– Я тебя не боюсь, с чего ты взял?..
– Я вижу.
Теперь он поцеловал ее. И больше не улыбался.
"Саша вся прижалась к нему, чувствуя под одеждой его тело и мечтая заполучить его в полное свое распоряжение. Раньше она никогда не торопилась, игра доставляла ей удовольствие, а теперь было не до игры.
Она вцепилась ему в волосы – короткие и плотные, как у римских статуй, – укусила за шею и даже тихонько заскулила от нетерпения.
…Медлить нельзя, время уходит и вскоре уйдет совсем.
Саша расстегнула на нем жилетку, подлезла ладонями под тонкий свитер и футболку и погладила там, куда долезла.
Он был весь горячий, жаркий.
Он нащупал заколку у нее в волосах, стянул, волосы упали ей на плечи и на лицо. Он осторожно взял прядь ее волос и подержал, словно пробуя на вес и что-то рассматривая, хотя ничего не видно было – совсем стемнело.
Саша переступила ногами, чтобы прижаться еще теснее, задела куст, сирень обдала их холодными каплями.
Она поняла только одно – ей все мешает!.. Сирень, темнота, его жилетка и собственная теплая рубаха.
Она схватила его за руку и потащила за собой.
Оказалось, что до дома далеко, невозможно, невыносимо далеко, не дойти. Они все время останавливались, целовались, трогали и гладили друг друга и не произносили ни слова.
В доме было тепло и хорошо пахло, горел торшер, который Саша всегда оставляла включенным, когда уходила, – чтобы не возвращаться в темноту.
Федор споткнулся на пороге, она на него посмотрела.
Лицо у него горело темным румянцем, обозначились морщины у рта и глаз, на виске сильно билась жилка.
– Ты очень красивый, – внезапно сказала она.
Через голову она стащила свою рубашку, запуталась в футболке, вынырнула, мотая головой, швырнула одежду в угол и села на пятки на приветливый полосатый коврик.
Федор шумно выдохнул.
В ней – в ее позе, в прямых плечах, в безупречной груди, в темных волосах – было словно язычество, какой-то доисторический эротизм, призыв.
