Тени Ватикана плещутся в окна старой княгини. Под развязавшимися завязками маски Тонечка ловит дрожь и таинственность каждого нового выреза, когда она распутывает свои кудрявые шелковые волосы. Вокруг – мир монастырских стен и величественного храмового свода, а на самой поверхности – непостижимая сладость секретной истории в стенах этого строгого места....
На перилах террасы сидел Федор Петрович.
Натали, завидев его, остановилась.
Клевреты тоже остановились как вкопанные, почти уткнувшись друг в друга.
– Натали, – тревожно свистнул Борис-тенор. – Не пора ли и нам… в Москву?
– Оставьте меня, Борис. Здравствуй, сын.
– Здрасти, Наталья Сергеевна, – пробормотал Федор Петрович.
Вид у него был странный, жалкий какой-то.
– Вы не пришли на спектакль, – говорил меж тем Ярослав Саше. – Я был так огорчен, что играл лучше обычного, мне так потом сказали. Я играл свою тоску по вам, несостоявшейся!.
Саша смотрела на Федора.
Наталья Сергеевна опустилась в кресло, услужливо подставленное Борисом. Тонечка ожидала треска разорвавшейся материи, но джинсы выдержали, должно быть, мануфактура хорошая, качественная!
На террасу выскочил Родион, а за ним примчалась Буся.
– Здравствуйте! – громко сказал мальчишка и победно посмотрел на мачеху – он не забыл поздороваться!
Ему показалось, что у взрослых – которые свои! – какие-то кислые лица.
– Это Родион, мой сын, – торопливо выговорила мачеха. – А это Наталья Сергеевна, она актриса, мы с ней виделись в Твери, помнишь, я ездила? Борис и Ярослав ее… коллеги. Простите, я не знаю отчеств.
– Я опоздала на погребение тети, – провозгласила Наталья Сергеевна, – потому что меня, разумеется, никто не известил. Впрочем, я этому не удивляюсь. В этой семье до меня никогда и никому не было дела.
Родион уставился на нее. Он был поражен.
– В какой семье? – спросил он невежливо. – В нашей?!
– Мальчик, при чем тут твоя семья! Я говорю о своей.
– А! – с облегчением воскликнул Родион, которому все стало ясно. – Точно! Вы еще хотели назвать его Сосипатр! Или Псой! Да, Тоня?
Тонечка очень старалась сдержаться, но ничего не вышло.
Она сначала зафыркала, потом замотала головой, а потом все же засмеялась во весь голос.
И Саша улыбнулась. И Федор Петрович.
– Какая у вас лучистая улыбка, – шепнул Саше Ярослав.
Наталья Сергеевна пристроила локоть на спинку кресла – спинка была покатая, сплетенная из светлых прутьев, локоть все время съезжал, должно быть, держать его там было очень неловко, но она мужественно преодолевала неудобства.
– Мне нужно о многом поговорить с тобой, сын, – сказала она. – Боюсь, мы слишком давно не разговаривали друг с другом.
И тут – Тонечка поразилась мастерству – из-под темных очков у нее покатились слезы.
– Тоня? – растерянно спросил Родион, подвигаясь к мачехе, и схватил на руки свою собаку.
