Вместе с жуткой тошнотой и постоянным звоном в голове ты ощущаешь себя наедине с миром за закрытыми глазами. Лёгкость, мягкость подушек — знаки спокойствия или безысходности? Всё вокруг кажется тихим и неподвижным, словно замороженным в вечной ночь, а звуки извне мелкие и невнятные....
— Не возражаешь, если я к Адаму примкну? — спрашиваю кошевого атамана.
— Как хочешь, — отвечает он.
Вышли часа в два ночи, после появления луны. Она в начале последней четверти, светит слабенько и часто прячется за плотные дождевые тучи. Дождя пока нет, но ветер дует сырой, хлесткий. Размякшая земля чавкает под нашими сапогами. Часто идем по трупам, которых на поле боя навалено много. Они затвердели, почти не прогибаются, когда наступаешь. Идем молча. Лишь иногда кто-нибудь, споткнувшись о труп, очень тихо чертыхается.
Турецкие палатки из светлого полотна, хорошо заметного ночью. С наших позиций они казались белыми, но те, кто видел их вблизи, говорят, что желтоватые или серые. Почти на каждой закреплен у входа стеклянный фонарь, масляный, дающий слабый желтый свет. Стоят палатки не то, чтобы вразброс, но ряды настолько кривы, что немудрено заблудиться. Между палатками попадаются шалаши и навесы. Последние в основном над сваленными в кучу припасами или очагами.
Обслуга обоза оказалась из рабов и болгар, которые не сразу поняли, что происходит, а когда поняли, попросили взять их с собой.
Три десятка телег, нагруженных доверху, двинулись, производя довольно много шума, в сторону казачьего лагеря. Большая часть казаков шла спереди, сзади и на флангах, готовая отразить нападение.
— Черкасы! Черкасы! — раздался истошный вопль в той стороне, где стоял отряд Петра Сагайдачного.
Зазвенели сабли. Кто-то выстрелил, судя по слабому хлопку, из пистолета. Шум боя и крики стали стремительно расползаться по турецкому лагерю. Проснулись и обитатели палаток, мимо которых проходил наш обоз.
