Ночью шел дождь, грунтовая дорога раскисла и стала неспускающейся под тяжестью повозки. Внутри ворохом лежали мужики: молодой крепко держал вожжи, старший развалился на соломе, обтянутой брезентом. Оба в черной полицейской униформе, с росчерками «Полиция» на рукавах. Старший зажигает самокрутку. Винтовки у ног. Впереди мрачный лес и неясная дымка — Красные туманы Полесья уже проникают в сознание путников....
— Как же Калач долгие годы маскировался под активиста, советского гражданина?
— Он и был советским гражданином, краснознаменцем, крепким хозяйственником. Но в душу-то ему не заглянешь!
— Отловим и заглянем. — Лазурин перевел взгляд на командира отряда. — Павел Дмитриевич, я как сюда шел, обратил внимание, что бойцов в отряде как бы меньше стало. Мне это показалось?
Осетров вздохнул и ответил:
— Нет, Игнат, не показалось. Восемь человек ушли из отряда, двое из первого взвода и по трое из остальных.
— Как это ушли?
— А так, жены их увели.
— Их надо было остановить.
— Как? Их никто не мобилизовал, пришли добровольно, так же и ушли. Остались только те, у кого семей больше нет, и молодые, которые не успели еще ими обзавестись. Есть, правда, четверо бойцов, у которых родные в Павлинке. Те пока в отряде. Но надолго ли?
Тут подал голос кадровый военный лейтенант Образцов:
— Об этом жалеть не стоит.
— Слушаю, лейтенант.
— Как мы отомстим гитлеровцам за их кровавые дела?
Осетров потер виски. От последних событий у него раскалывалась голова.
Он посмотрел на Образцова и проговорил:"
"— Тебе ли, Геннадий Владимирович, не знать, как мало у нас людей и оружия. В плане, который был передан в райком на случай нападения Германии, значилось, что местному партийному и советскому руководству следует создать партизанский отряд, для чего использовать оружие, имеющееся на складах НКВД.
