В тихом царстве бордюров и деревьев, где воздух нежнее хрусталя, двое летчиков встречаются за крепким напитком в поисках подлинной связи. Мощный голос первого, как грохот молнии, осклабясь и смеясь над людьми, разбивает тишину, а второй лишь слушает, словно пропуская через себя беседу, полную загадок и страха....
– Предлагаю убрать его без лишних шума и пыли. Организовать несчастный случай я сумею. Так всем будет спокойнее: и ему, и нам. – Лицо Гигина оставалось непроницаемым, как валун ледникового периода.
– А по-другому нельзя? – тихо спросил губернатор.
– Никак нельзя, – отрезал Гигин. – Вот и Машлак, думаю, меня поддерживает.
– Вполне.
Бекетов еще колебался. И не потому, что был человеколюбив. Пепел сгоревших на пожаре не стучал в его сердце. Просто ему не хотелось быть втянутым в откровенное убийство, стать одним из заказчиков.
– Если кто-нибудь Даргеля хоть пальцем тронет, тому не жить, – хрипло проговорил он.
И этот хриплый голос проник в сознание каждого из собравшихся. Всем стало понятно, что полковник говорит абсолютно серьезно и слова его – не пустой звук.
– Ты чего, Серафим Прокопович? Съел чего-то не то? – испугался Радьков. – Я понимаю, день у тебя трудный выдался. Ведь мы это так, просто варианты прокручиваем.
– Еще раз повторяю для непонятливых: тот, кто его тронет, и трех дней не проживет. У меня дочь сегодня в лесу, возможно, погибла во время пожара. Не знал, что она с внучкой к матери в деревню собралась. Пошла с подругой к озеру и не вернулась. А на нашей базе в гаражном боксе восемьдесят два неопознанных обгоревших тела лежит. И одно из них, не дай бог, принадлежит моей дочери. А я не знаю, какое. Тебе, Радьков, этого не понять – у тебя своих детей нет.
Точилин смолк, медленно переводил взгляд. Все замолчали, опускали глаза. И вновь зазвучал хриплый голос:
– Все, хватит. Достаточно я в вашей компании замарался. Деньги от меня вы получите. Но в остальном теперь я сам по себе. Больше никакие ваши фабрики спасать не буду.
Точилин собирался сказать, что давал он присягу народу. Но язык не повернулся выговорить это слово, хотя раньше легко произносил высокопарные фразы про честь и долг, не вникая в их смысл. Теперь же язык прилип к нёбу. Слово обрело смысл, а потому и не хотело выговариваться. Точилин чувствовал себя последним негодяем, хоть и раскаявшимся. Да и «метать бисер» перед этими людьми был не намерен.
– Как сумею, вину свою искуплю.
