Осень 1583 года на Ямале. Где-то за густыми лесами горит золотистый огонь бога войны — алхимического идола. Кровавые шествия чередуются с молчаливыми дождями, а холодный ветер несет сладковатый запах пороха и масла. Это место, где крест и порох жгут леса и люди, создавая живописные картинки на фоне бесконечных северных просторов....
Язычники здешние, они порчу наводить умеют и глаз отводить.
Священник замялся, недовольно помял губами, но спорить с казаком не стал. Ратник ведь не баба иноземная, он о сем промахе сегодня же всей ватаге разболтает.
– Аккурат на рассвете завтра на крестный ход собирался вас созвать, – ответил отец Амвросий. – Благословим крепость нашу на долгое и прочное стояние, крестным ходом по кругу обойдем и молебен выстоим. Да пребудет с нами милость господа нашего Иисуса Христа…
Священник и казак оба с поклоном перекрестились, и отец Амвросий пошел вниз с боевой площадки.
– А ты девка ладная… – подмигнул оставшейся полонянке караульный. – И чего я тебя раньше не видел?
– На других зело засматривался, – ответила Ирийхасава-нэ, пересекла боевую площадку, выглянула вниз, проводила глазами священника, быстрым шагом идущего к храму, и взгляд ее стал хмуро-озабоченным.
В это самое время за церковью Ганс Штраубе окинул взглядом чистящих всякие корешки женщин, ткнул пальцем в круглолицую черноволосую девицу:
– Это тебя Митаюкой кличут?
– Я женщина казака Матвея Серьги, – подняла голову невольница.
– А он про это знает? – прищурился немец.
– Знает. Светелку нам на двоих отгородил. Тронешь – прогневается.
– От оно как… – Штраубе помолчал и вдруг спросил: – Сколько у тебя ног?
– Две… – удивленно ответила полонянка.
– Чего ты делаешь?
– Лук для ухи чищу.
– Море сегодня соленое?
– Оно всегда соленое.
– Ганс, а ты, часом, не приболел? – внезапно спросила Настя, атаманова жена.
– Проверял я полонянку. Она говорит по-русски не хуже меня! – удивленно развел руками немец. – В полоне всего ден десять, а ужо речь разумеет!
– Митаюки о словах правильных меня постоянно пытает, оттого много и запомнила, – объяснила Устинья. – Митаюки, когда в следующий раз вопрос глупый услышишь, отвечай: «Не видишь – лук чищу?» Али: «С утра соленым было!»
– Благодарствую, подруженька, запомню, – поклонилась в сторону девушки пленница.
– Умная, значит, шибко? – прищурился на нее немец.
– Это плохо?
– Опосля узнаем… – покачал головой Ганс Штраубе, перевел взгляд на жену воеводы: – Настена, после обеда всех женщин собери и ступайте травы собирать. Токмо всех собери, никого не оставляй, особливо местных. Охрану я выделю.
– Чего так вдруг?
– Иван твой приказал, – не стал вдаваться в подробности немец, и женщине осталось только согласно кивнуть.
