Осень 1583 года на Ямале. Где-то за густыми лесами горит золотистый огонь бога войны — алхимического идола. Кровавые шествия чередуются с молчаливыми дождями, а холодный ветер несет сладковатый запах пороха и масла. Это место, где крест и порох жгут леса и люди, создавая живописные картинки на фоне бесконечных северных просторов.
Да и сами ноги токмо чудом унесли, всю добычу бросив. Шли, так выходит, по шерсть, а вернулись стрижены. Воевать нечем, припасов никаких. И загнали нас дикари в такую… – Воевода красноречиво огляделся. – Ни дров окрест нема, ни дичи никакой не водится. И холод стоит – сдохнуть можно. Даже обсушиться негде!
– Не томи, Еремеич! – отозвался из толпы казаков Михайло Ослоп. – Сказывай, как сам мыслишь, чего делать надобно?
– Путей у нас всего два осталось, други. Либо на восток, под солнце колдовское. Там тепло, там лес, дичь. Однако же там и колдуны языческие. Нас, безоружных, перебьют они быстро и с легкостью, сгинем все до единого…
Казаки заволновались. Вроде как и никто ничего вслух не сказал, однако же по рядам покатился глухой недовольный ропот.
– Другой путь – это на юг, домой. Сейчас зима, все реки мерзлые, так что и без стругов выберемся. Царство колдовское тоже можно по краю обойти, там, где драконы языческие и зверье прочее не показывается. Путь выйдет долгим и тяжким, скрывать не стану. И поголодать придется, и померзнуть. Однако же до земель русских добраться можно."
"– Это битыми, что ли, от дикарей голозадых драпать?! – возмущенно выкрикнул Кондрат Чугреев. – Э-э, нет, воевода, такой воли мы тебе не дадим! Да как нам с таким позором на люди казаться?! Лучше уж под дубиной языческой полечь али менкву в брюхо угодить! Скажите, други, не хотим позору!
– Не для того жилы рвали, атаман, чтобы до старости оплеванными ходить! – поддержали его и Семенко Волк, и Михайло Ослоп: – Не хотим позору! Не любо!
– Не пойдем домой драными! – нарастало возмущение среди воинов. – Костьми здесь лучше ляжем, нежели без славы возвертаться! Нет казака без победы!
Среди всего этого нарастающего шума только Ганс Штраубе оставался спокойным и молчаливым. Похоже, у немца имелось некое свое, отдельное от прочих воинов мнение. Однако же его так никто и не узнал: воевода Иван Егоров поднял руку и в наступившей тишине уверенно объявил:
– По воле вашей, братья мои, не домой побежим мы ныне, а в земли колдовские двинемся, дабы сабли свои с дубинами дикарскими скрестить и биться до той поры, пока не сложит голову последний из казаков али покуда не примут язычники праведной веры Христовой!
– Любо! Любо атаману! – горячо отозвались казаки, вскинув кулаки, а иные и сабли.
