Сверкающий лунный свет играет на стеклах, создавая мозаику теней и светляков. Вопреки кажущейся безмолвии ночной тишины, в воздухе заползает жуткий хохот, заставляющий кровь скребется в венах, лишая спокойствия и уверенности.
Но я не чувствовал ничего, кроме того, что девчонка не была невинной.
Однако и следов секса не было уже давно.
Теперь же я понимал, что она патологически не могла выносить мужское присутствие рядом.
И все из-за того раза.
Из-за насилия.
Я мог бы даже предположить, что до изнасилования Иля была девственницей. Поэтому ее так сильно испугало происходящее. Оттого было это неприятие всего мужского.
Но теперь мне приходилось бороться с собственным желанием.
Потому что я обещал ей, что не трону.
Впрочем, у нас уже была одна глобальная проблема, решить которую нужно было в самое ближайшее время.
Она узнала тайну Берсерков.
А потому я либо должен был ее убить.
Либо поставить метку.
Только думать об этом прямо сейчас было не самым верным решением.
— Ну что опять? — рявкнул я хмуро и грозно, встряхивая девчонку в своих руках, чтобы она пришла в себя, и откатился от нее в сторону, дабы она не ощутила еще явственнее, насколько я возбужден и как хочу ее.
И без того ее колотило так, что Иля не могла толком шевелиться.
Ее эмоции накатывали на меня волнами.
За эти дни, проведенные рядом с девчонкой, она стала для меня тем маяком, за который я хватался своим воспаленным разумом и жалящими мозг ощущениями, где в одночасье стало так много всего.
Когда лишился зрения, все прочие чувства во мне обострились настолько, что порой мне казалось, что я начинаю сходить с ума, слыша то, что не должен.
Чувства Беров и без того были куда более яркими, чем у людей.
Мы ощущали как звери.
Как звери вели себя.
Ведомые инстинктами, мы видели и слышали то, что людям было недоступно.
Но то, что происходило со мной сейчас, напоминало безумие.
Я слышал, как шуршат насекомые глубоко в лесу.
Каждого зверя, как бы далеко он ни находился.
Даже голоса людей из поселка, который был почти за сотню километров от дома.
Я понимал, что если сосредоточусь на этих голосах, то смогу разобрать даже то, что именно они говорят.
"И от этого моя голова напоминала беспокойный улей, где гудели и жужжали сотни звуков и эмоций, узнавать которые я совершенно не хотел! Они были мне неинтересны и совершенно бесполезны, но отсекать их от себя и закрываться я смог не сразу.
Для этого я сосредотачивался на девчонке.
Прислушивался к ней. Принюхивался.
Различал каждую грань ее эмоций, раскладывая их, словно цвета радуги.
