В улице разливался гул пулеметной канонады — знак того, что город готовится к новой битве. Пешеходы прячутся за стволами деревьев и скрежат зубами от нервозности, словно зверьки на охотничьих улицах, услышав предвестник приближающегося шума. Фаина, неосмотрительно сунувшись в ходьбе на перекрестке, подхватывает это хаосеющий поток, чувствуя непреодолимое желание встать в середину этой трагической битвы....
Нагнувшись, она подняла листок и бросила его в тёмную воду Фонтанки: плыви корабликом — это лучше, чем быть затоптанным сотней каблуков.
Номер Настиной квартиры Фаина не знала, поэтому подошла к двум женщинам, что складывали дрова в поленницу. Одна из них была толстая и щекастая, а другая худая и очень высокая, с седыми прядями из-под платка.
Спрашивать не пришлось, потому что щекастая звонко спросила первая:
— Эй, гражданочка, кого ты у нас высматриваешь?
— Я ищу квартиру, где живёт девочка Настя Зубарева. Знаете?
Щекастая прищурилась:
— Вестимо знаю.
— С воровкой?
— Да ещё с какой! — И без того румяные щёки женщины стали совсем помидорными. Она выпятила губы. — Давеча я варила картоху, так одной картохи не досчиталась. А вчера она у меня кусок хлеба со стола стащила! Я из кухни вышла на минутку, вернулась, а хлебушек тю-тю! Я Настьку за косы отодрала, а ей, бесстыжей, хоть бы хны! Ни одной слезинки не сронила.
— Зря ты, Валька, на девчонку наговариваешь, — вступилась высокая.
Чтобы устоять на ногах, Фаине пришлось упереться о поленницу.
— Как сироту? Почему?
Обе женщины одновременно уставились на неё широко открытыми глазами. Высокая пожала плечами:
— Так померла её мамка. Ещё по весне преставилась. Вот девчонка одна и мыкается. Родни-то нет.
— А мне Настя сказала, что живёт с матерью, — пролепетала Фаина, едва узнавая свой голос.
Толстощёкая недовольно насупилась:
— Она всем врёт, чтоб в приют не отправили. Хитрая — страсть! Я в Домком сообщила, что дочка Машки Зубаревой одна осталась, так что ты думаешь? Эта прощелыга стала прятаться! Как только кого увидит или услышит — шасть в дверь, и на улицу.
