В улице разливался гул пулеметной канонады — знак того, что город готовится к новой битве. Пешеходы прячутся за стволами деревьев и скрежат зубами от нервозности, словно зверьки на охотничьих улицах, услышав предвестник приближающегося шума. Фаина, неосмотрительно сунувшись в ходьбе на перекрестке, подхватывает это хаосеющий поток, чувствуя непреодолимое желание встать в середину этой трагической битвы....
— Папуля мой родной! Я слышу тебя! Я уже здесь!
* * *В тот день Фаина с самого утра не находила себе места от беспокойства, даже завтракать не смогла — наскоро выпила кипятка из остывшего чайника, а хлеба откусила кусок и отложила в сторону. Предчувствие беды не отпускало, тяжело наваливаясь на плечи и пригибая к земле. Господи, да что же это? На войне никогда не знаешь, откуда прилетит снаряд или когда придёт почтальон с похоронкой, но сегодня на душе было как-то по-особенному муторно. Наверное, подобное волнение чувствуют животные перед землетрясением или рыбы перед цунами.
Фаина честно пыталась отвлечься на работу, вызвавшись вместе с бригадой разобрать руины на дрова. Потом вместе со слесарями обходила квартиры с проверкой водопроводных труб. Слесарями были две пожилые женщины и мальчик лет пятнадцати, по всему видно, наскоро обученные. Они старательно, но неуклюже пользовались инструментом, а для того, чтобы отвернуть шайбу, налегали на разводной ключ все втроём, настолько были слабы и дистрофичны.
— Вообще-то я художница, — с одышкой призналась одна из слесарей, — но рисовать буду, когда воду в дома пустим. А пока лучшая кисть — гаечный ключ да шведки.
К обеду тревога стала совсем невыносимой, и Фаина, сказав, что идёт на обед, пошла домой и взяла в руки гвоздодёр и ломик. Для того чтобы высвободить сундук с иконами, пришлось снять дощатый настил с самодельной кровати и с трудом провернуть ключ в скважине, проржавевшей за сырую и холодную зиму.
«Стена еси девам, Богородице Дево, и всем к Твоему покрову прибегающим. Темже молим Тя: заступи, покрой и соблюди всех погибающих и безпомощных от искушений, озлоблений и бед, Тебе любовию взывающих…»[62]
* * *Ленинград.
«Родные мои Глебушка и девочки!
Из вашего письма знаю, что вы на фронте сумели встретиться! Это ли не радость, это ли не счастье? Когда я получила ваше письмо, то поцеловала драгоценные строчки, как расцеловала бы вас, появись вы на пороге. Молю Бога, чтобы Он и дальше хранил вас и оберегал, а обо мне не беспокойтесь, потому что самое трудное позади, и Ленинград начинает оживать вместе с весной.
