Эрих больше не прикасается ко мне после последнего эскалаторного поступка. Месяц прошел без ни одной дружеской беседы, но каждую ночь вспоминаю, как мы чувствовали друг за друга в постели. Эта холодная атмосфера остывает, но воспоминания о тепле и сладости остаются.
– Это вам за то, что вы несправедливо наставили мне двоек, – говорю я.
– Так ты молчал, – возмущается Эрих, – что мне за это тебе пятерки ставить?
– Из-за вас же молчал, – угрюмо говорю я и огреваю Эриха чуть сильнее. – Ещё и туалеты мыть заставили.
– Ты сам так решил, – спокойно отвечает Эрих.
– Угу, сам, как же. А кто меня сдал на ночь как последнюю шлюшку? – взрываюсь я и со злости хлещу Эриха несколько раз. На его попке проступают красные полосы.
– Успокоился? – спрашивает он меня, когда я прекращаю его бить.
– Да, наверное, – неопределенно отвечаю я, глазея на алые припухшие следы, которые остались после моего бичевания. А он даже не вздрогнул. – И вообще – где мои кроссовки?
– Я их выкинул.
– В смысле? А в чем я ходить буду? Это были мои любимые кроссовки.
– Но они были очень старые, цыпленок, и все развалились.
– Вот вам за мои кроссовки, – влепляю я ему ещё пару раз.
Он резко переворачивается и роняет меня. Я падаю на спину, но плетку из рук не выпускаю, и он не вырывает её. Наклоняется ко мне, нависает, смотрит мне прямо в глаза.
– Я дал попользоваться тобой, потому что ты меня трахнул без спроса, – говорит он. Только вот сейчас непонятно: всерьёз он сердится или просто напускает вид.
– А со спросом можно, Эрих? – язвлю я.
– Эрих Рудольфович, – поправляет он меня.
– Но в постели мне можно называть тебя просто Эрихом, – ухмыляюсь я. – А сейчас мы в постели.
Он улыбается уголком рта.
– В постели, говоришь, – с угрозой в голосе произносит он.
Наклоняется и нежно прикасается губами к моей шее, и чуть ниже, в ямочку, облизывает по очереди мои соски и дорожкой поцелуев спускается в самый низ.
– Почему ты не продолжаешь? – спрашиваю его.
– Пока не хочу, – говорит он.
– Ты обиделся из-за того, что я сейчас тебя ударил? – грустно произношу я.
