Автор
В книге "Порочные сверхурочные" читатель окунется в атмосферу непредсказуемых и ошеломляющих оргазмов. Автор дарит подробные описания страстных балований, заставляя героя буквально задыхаться от желания, когда она готова признать себя заложницей его властной руки.
Хоть что-то примиряет меня с этим тяжелыми трудовыми сверхурочными.
Лишнего веса у меня нет, но похудеть никогда не помешает.
— Не надо на меня так смотреть. Пока не поем, ничего не будет, — ворчит этот озабоченный.
Если он думает, что белковый коктейль, которым он меняя накормил, сойдет, то зря. Мне надо мясо!
— Я хочу есть, — внятно озвучиваю я.
— Ты готовить умеешь? — заинтересовывается Соколов.
— Нет, — честно признаюсь я. — Яичницу могу и макароны. С переменным успехом."
"Причем я не вру от слова совсем.
Дима окидывает меня критическим взглядом.
— Ну ладно. Зато ты талантливый писатель, — усмехается он.
Нахохливаюсь, не в состоянии определиться: обиделась я или загордилась, потому что не пойму, чего в словах Соколова больше — подкола или похвалы.
Дима заглядывает в холодильник:
— Тебе заказать каких-нибудь роллов или пиццу? Я не знаю, что там едят девушки?
В смысле не знает?
У меня сложилось впечатление, что каждую свою свободную минуту Соколов либо трахается, либо склоняет женщин к сексу. Эти скилы у него прокачаны мощно. Должен же он их кормить? Иначе, где то самое кладбище истощенных тел, непрекращающимися скачками?
Стоп!
Мне, значит, роллы какие-то, а сам достает кусок мяса!
— Это мое! Мне! — издаю я вопль голодной кошачины.
И этот мерзавец начинает надо мной ржать.
— Какое у меня хищное полотенце, — угорает он, глядя как я сверкаю на него глазами из махрового кулька, в котором меня принесли на кухню.
Хочу огрызнуться, но замираю.
Смеющийся Соколов — это удар под дых.
Сразу пропадает флер биг-босса. В нем проглядывает что-то мальчишеское. Какой он красивый…
И у меня подозрительно щемит в груди.
Мозг подсказывает: «Это гормоны, а проблемы не с сердцем, а ниже.
Но, кажись, поздно.
Машуня влипла.
Стоит тут такой. Идеальный. Высокий. Широкоплечий. Темноволосый и со щетиной как я люблю. Кубики пресса выставил.
Мясо держит.
Гад.
Я вздыхаю и молчу.
Капец.
Всего девять часов вечера, а я втрескалась по самое «не балуйся».
«Не балуйся» поддакивает, что оно что-то такое предчувствовало.
Могло бы сильнее семафорить об опасности.
