Пустырь встретил нас неприязненно — зима здесь была безжалостной, ледяные волны жгли наши щеки и глаза, заставляя мычать от стужи. Мы были мокрыми от слез, но теплый тулуп чужого принца не помог — он пришел изо льда и остыл нас, словно кусок льда на коже. Снаружи суета: придворные ждали принца, а мы — его невозвращенные товарищи по страданиям, покрытые тонкой белой пеленой ледяной влаги и теплым дыханием неизвестного мира....
И подумали мы с Тирной, а чего тянуть-то? Все равно же хотели в Выселках селиться… Вот и взялись… Всей деревней нам чистить помогали. Все угли выгребли. Остатки доломали. Мы думали оба сюда вернуться, да Аништа Тирну к себе пригласила. Ретта-то съехала от них…
– К Яволку? – сердце резанула острая боль.
– В дом старосты, – кивнул со вздохом дед, – ох, уж и сошлись две стервы: Ретта да Олгана-старостиха… Спелись. Вся деревня от них воет… А Яволк не вернулся еще, и весточки от него почитай так нет.
Сгинул… я всхлипнула, слезы сами катились по щекам, а в груди горело огнем… сгинул..
– Ох, внучка, – дед прижал меня к себе, – не стоит он слез твоих, Лола. Ох, и не стоит…
Глава 22
Весь день все валилось из рук. Я не могла ни есть, ни пить. Перед глазами вставали те самые счастливые моменты в моей жизни, когда мы были вместе. В груди жгло от боли, на глазах стояли слезы.
Домочадцы ходили вокруг меня тихо, стараясь не мешать, дать время пережить острую боль от потери любимого мужчины.
Я верила, что он жив. Но раз Ретта переехала в дом старосты, как невеста Яволка… значит бесполезно делать вид, что между ними ничего нет или не будет.
К ужину вернулся из дворца Петька. И я видела, как улыбка исчезла с лица моего сына, когда он увидел меня, замершую с ножом на куском сыра, которые надо было нарезать на стол. Алгана с Залерой отправили меня домой, потому что к вечеру я совсем не могла ничего делать. Сидела, замерев, под коровой с подойником, как будто бы забыла, для чего я, вообще, к ней пришла.
– Мам, – обнял он меня, делясь теплом любви, – ты чего? Ну, наплюй ты на него. А то ишь нашелся какой прынц… ты тут страдаешь, а он про тебя и думать забыл.
Петькино сочувствие, его по-детски жестокие слова пробили брешь в стене, которую я возвела в своем сердце. Я длинно всхлипнула, выронила нож и больше не могла сдерживать слезы, они катились по моим щекам и капали на сыр, на стол и на пол…
– Мам, прости! – ахнул Петька.
