В Смоленске осенью 1941 года, когда война уже прижилась в душах людей, город стал центром узаконенного хаоса. Телефонограммы посылаются и принимаются беспрестанно, но каждый шаг бежит на переправу перед армией — от чиновников до обычных граждан. Время рушится, и страх превращается в повседневную атмосферу жизни. Но вот одна из таких телеграмм приказала увезти ценности и документы, что будоражит даже тех, кто уже не впервые получает такую инструкцию....
Спустя полгода Аким преобразился: перестал шарахаться от незнакомых людей, ходил в чистом, запомнил более сотни слов, научился азам церковных уставов. А со временем и вовсе сделался мирским помощником настоятеля. Новая ипостась предполагала и новые обязанности: зажжение свечей и лампад, подготовка и разжигание кадила, наведение порядка в храме и вокруг него. По строгим церковным канонам Акиму возбранялось ходить между алтарем и Царскими вратами, а также касаться престола. Но отец Илларион и тут допустил послабление, разрешив послушнику ночевать в маленьком служебном помещении, совмещенном с храмовым алтарем.
В этом помещении он его и нашел, пройдя через Царские врата."
"— Акимушка, что с тобой? — спросил Илларион, наклонившись над послушником. — Тебя кто-нибудь обидел?
Тот сидел за небольшой металлической печью, с головой накрывшись рогожкой.
Услышав знакомый голос, послушник стянул с себя покрывало и с трудом проговорил:
— Там на улице… много людей… Очень шумели. Кричали… плакали… стреляли…
— Да, я слышал стрельбу, — сказал священник.
Аким прислушался, просветлел лицом и наконец решил покинуть свое убежище.
— Ты завтракал? — Старик присел на деревянный лежак, служивший кроватью.
— Нет. Я спал.
— Там яйца и сухари. Можешь съесть сегодня все наши припасы.
Акимушка кивнул.
— И вот еще что. У меня к тебе просьба. Возьми, пожалуйста, лопату и выкопай большую яму у белокаменной ограды.
Блаженный никогда не задавал вопросов.
— Яма должна быть большой: четыре шага на восемь. И глубиной в половину твоего роста. Сделай это до наступления темноты, — закончил отец Илларион. Поднявшись, он поправил головной убор и направился к выходу. — А меня ждут другие дела. На закате я приду в храм…
* * *Домой он возвращался быстрее, чем часом ранее шел в храм.
— Его не тронут. Он блаженный, Бог не даст его в обиду. Не тронут… — еле слышно шептал Илларион, на ходу разглаживая седую бороду.
Недавно в его голове окончательно созрел план действий. Теперь нужно было претворять его в жизнь.
Придя домой, старик снова приготовил крутой соляной раствор и замочил в нем свежую хлопчатобумажную тряпицу. Прихватив остатки йода и перевязочного материала, он проскользнул через задний двор к сараю.
