В Смоленске осенью 1941 года, когда война уже прижилась в душах людей, город стал центром узаконенного хаоса. Телефонограммы посылаются и принимаются беспрестанно, но каждый шаг бежит на переправу перед армией — от чиновников до обычных граждан. Время рушится, и страх превращается в повседневную атмосферу жизни. Но вот одна из таких телеграмм приказала увезти ценности и документы, что будоражит даже тех, кто уже не впервые получает такую инструкцию....
Дверь была прикрыта, но обитатели деревянного убежища не спали.
— Позавтракали? — протиснувшись внутрь, спросил отец Илларион.
— Подкрепились, спасибо, — поблагодарили мужчины.
— Как чувствуешь себя, Иван?
— Получше стало, — уверенно доложил тот.
Сермягин лежал на телогрейке, перебинтованная нога его покоилась на небольшом возвышении, устроенном из соломы.
— Это потому, что организм твой за ночь отдохнул и сейчас борется с болезнью, — вздохнул священник. — Как бы к обеду опять жар не начался. Давай-ка снимем повязку и обработаем рану…
Он присел возле раненого, но почувствовал на себе вопросительный взгляд цыгана.
— Нет, Яков, новостей у меня нет. Но прогулялся я не безрезультатно, — сказал он, снимая с ноги солдата повязку. — Осторожно переговорил с тремя соседями. Никто из них отставших от табора людей не встречал. Из этого я заключил, что супруге твоей удалось совладать с лошадьми и выбраться из города.
Чернов заметно повеселел.
— Я ведь тоже так думаю. Моя Богдана очень смелая и ловкая!
— Ну и славно, — кивнул старик, избегая смотреть ему в глаза.
Следующие полчаса он занимался ногой красноармейца: обрабатывал рану, сызнова пеленал ее пропитанной крутым соляным раствором тряпицей, перевязывал…
После ушел в дом, а вернулся только к обеду, неся в глубокой плошке только что приготовленную пшенную кашу.
— Вот, покушайте. — Он вручил им плошку, деревянные ложки и два ломтя хлеба.
— А вы, отец? — спросил цыган.
— Я сыт. Лучше присяду рядышком, — отмахнулся тот. Дождавшись, когда мужчины утолят голод, задумчиво проговорил: — Уходить надобно отсюда.
Цыган перестал скоблить ложкой донышко миски. Замер и Сермягин.
— Куда? — спросил Иван.
— К нашим. Через линию фронта.
— Это как же?.. — растерялся красноармеец. — Надо ж дорогу знать, расположение войск…
— Дорогу на Вязьму — лесами, минуя большие поселения, — я знаю, — поведал отец Илларион. — До революции, еще будучи молодым человеком, ездил я с обозами по окрестным деревням.
— Это зачем же?
— Голодно тогда было, Ваня.
И цыган, и красноармеец закивали:
— Помним, помним… Страшные были годы…
— Выменивали мы продукты — как могли помогали умирающему населению Смоленска, — продолжал священник. — С продуктами обратно возвращаться по дорогам опасались. Грабили и убивали тогда за них безбожно. Потому пробирались лесами да болотами, вдали от чужих глаз.
— Выходит, знаете дорогу к нашим?
— Проведу, — уверенно пообещал старик.
