В Арсения Кирилловиче жила вечная тревога и страх за свою жизнь. Шаг за шагом он ускользал от своих подозреваемых, а сам оставлял следы, как будто следовал по инею. Однажды он неожиданно пригнулся к забору, прячась от чья-то тени, когда внезапно услышал знакомый бас. Здесь начинается Сломанная тень — описательный роман о страхе и слежке в весеннем Петербурге....
– Да что вы о нем знаете? Тучин был мерзавец, развратник и к тому же художник!
«Похоже, князь утратил способность рассуждать логически! – перепугался новому симптому Тоннер. – А ну-ка, проверим!»
– А где Тучин раздобыл письмо?
– Где? Где? В…! – Князь неприлично выругался и снова расхохотался. – Где ж еще? Но я ее простил! Простил! На радостях!
Метать перед свиньями бисер глупо, но уж больно Дашкина распирало:
– Помните, я вчера в отставку подал? Как все всполошились, как забегали в Зимнем! С утра, знаете, кто пожаловал?
– Нет!
– Ну, догадайтесь, Тоннер.
«А вдруг банальный жар? – метался меж диагнозов Илья Андреевич. – Как бы лоб ему пощупать?»
– Думаешь, министр двора? Нет! Обер-церемониймейстер? Снова в молоко! – Доктор предательски молчал, Дашкину приходилось самому спрашивать и себе же отвечать. Впрочем, это доставляло ему удовольствие! Воистину, он вознагражден за все мучения! – Сам приехал умолять!
«Бред, – понял Тоннер. – Воспаление в мозгу? Настойку ольхи назначить?»
– Не могу, говорит, отставку принять! Кто Россию с колен подымет? Давай, говорит, в Государственный совет.
«Галлюцинации! Хорошо, хоть Николай к нему приезжал, а не Цезарь! Значит, связь с действительностью не до конца утрачена!»
– Вот, Илья Андреевич! Оценили! Оценили наконец! Нет бы раньше… Силы-то уж не те…
Тоннер глядел отчего-то грустно.
«Даже докторишка мне завидует! – обрадовался Дашкин.
– А вы, я смотрю, не рады?
«Домашнее лечение отпадает. Придется в сумасшедший дом!» – решил Тоннер.
– Я, пожалуй, к княгине зайду…
– Да, да! Капелек ей пропиши! Целый день рыдает! Государь лично утешал, а все без толку.
– Я хотел бы обсудить здоровье вашего супруга.
– Пошел он к черту! – княгиня приняла Тоннера в вышитом цветами шелковом платье, но заплаканные глаза, искусанные губы, внезапная седина в замысловатой прическе были выразительней траурных одеяний.
Он пододвинул стул и присел подле:
– Ваш супруг болен! Очень болен!
Юлия Антоновна тихо рассмеялась:
– Что ж, я желаю ему долгой и мучительной смерти! Я не любила его, но всегда уважала! А это ничтожество, этот Тартюф, замучивший меня лекциями о нравственности, сегодня взял и продал меня. Как крепостную девку! За кресло в Государственном совете!
У Тоннера отвисла челюсть.
