В темном зале замка, дыхание Чэйлена Завоевателя прерывалось лишь от жестокой болью. Люлюн кровь в ушах шептал: "Я никогда не скажу тебе...". Но его тяжелый удар на лице Дюрана, словно пытаясь прихлопнуть летучую мышь, оставался лишь символом того, что они уже резали ногти, разбивали все пальцы ног и бил по спине, пока Чэйлену не стало так же плохо, как остальным заключенным....
В свете устройства, похожего на экран телевизора в центре консоли, показывавшего схематичную карту их местонахождения, ее сосредоточенность была настолько яростной, что граничила с насилием, ее челюсти были агрессивно сжаты, ее глаза остры как лезвия. Как будто она ожидала, что лессер вот-вот запрыгнет на капот и разобьет ветровое стекло. Время от времени она поворачивала голову, но не к нему. Она смотрела в противоположную сторону, на боковое зеркало, висевшее на двери. Он хотел спросить, не едет ли кто за ними, но сдержался.
— Остановись, — выдавил он.
— Что? — она крутанулась назад. — Зачем?
— Притормози.
— Нет…
— Тогда опусти окно!
Сердце заколотилось, а затем в лицо ударил порыв влажного ветра, как будто плеснули с размаху водой из ведра.
Рванувшись к отверстию, он вовремя расправил плечи. Когда он схватился за край окна, его внутренности сжались и выплеснули все, что было внутри.
Она нажала на газ, как мило с ее стороны, но он был слишком занят, чтобы обращать на это внимание.
Все болело, и становилось все хуже, так как тошнота не утихала. Казалось, что все его чувства, взбудораженные целой кучей новых раздражителей, не могли различить внешнее и внутреннее. Все было слишком громко, слишком сильно, слишком интенсивно: ветер ревел в ушах, дождь хлестал в открытое окно, горло горело огнем.
— Возьми.
Сначала он не понял, что обращаются к нему. Но тут бутылка с водой ударила его по голени.
— Спасибо, — хрипло сказал он.
Открутив крышку, он поднес горлышко к губам, приготовившись смыть вкус… Прохладная, чистая…, свежая.
