В темном зале замка, дыхание Чэйлена Завоевателя прерывалось лишь от жестокой болью. Люлюн кровь в ушах шептал: "Я никогда не скажу тебе...". Но его тяжелый удар на лице Дюрана, словно пытаясь прихлопнуть летучую мышь, оставался лишь символом того, что они уже резали ногти, разбивали все пальцы ног и бил по спине, пока Чэйлену не стало так же плохо, как остальным заключенным....
Ему потребовалась минута, чтобы понять, что это было.
Безопасность. С ней он чувствовал себя в безопасности — и это не было иронией, учитывая, что у нее в руке был 25-сантиметровый охотничий нож. Дело просто в том, что он знал, что она не навредит ему, и не только потому, что ей нужно, чтобы он отвел ее к ненаглядной Чэйлена. Жестокость просто не была ей свойственна. Как цвет ее глаз и ее фигура, то, что она была защитником, миротворцем, а не агрессором, было ее неотъемлемой частью.
— Начну с бороды.
Ему потребовалось секунда, чтобы понять, о чем она говорит: «А, точно.
Она собрала волосы в самой нижней точке подбородка.
— Я постараюсь быть как можно нежнее, хорошо? Дай мне знать, если я сделаю тебе больно.
Давненько он этого не слышал.
Она потянула, и он напряг мышцы шеи, чтобы удержать голову на месте, а потом начала резать.
— Тупой, — пробормотала она. — Черт побери, мне очень жаль.
— Все в порядке. Делай, что должна.
«Делай, все, что захочешь», — добавил он про себя. Но озвучивать не стал, потому что внезапно перестал думать о бороде, ноже, бритье.
Как он мог бы ободрить ее. Может попросить у нее что-нибудь. Может… умолять ее о чем-нибудь.
Его глаза остановились на ее губах. Она была так сосредоточена, что прикусила нижнюю губу, и острый клык впился в мягкую розовую плоть. Внизу между ног, за ширинкой боевых штанов, он почувствовал, как его плоть становится толще. Такая реакция, хотя и естественная, казалась знаком неуважения, но извиняться за это было нельзя — не станешь же признаваться в этом — а это, без сомнения, оттолкнет ее.
К сожалению, у него не было выключателя для эрекции. Тот факт, что на член больно давит шов брюк, казался подходящим наказанием, и он надеялся, что дискомфорт заставит здоровяка расслабиться…
Внезапно ее хватка исчезла, что заставило его откинуть голову назад, и ему пришлось схватиться за койку. Опустив глаза, он прикинул длину волос, снятых с его подбородка. Пятнадцать сантиметров.
Подумать только, все это выросло на его лице после последнего бритья. Он тогда брился, не подозревая, что через пятнадцать минут его ударят по затылку и он проснется в кошмаре, который будет длиться двадцать лет.
Он делал это очень тщательно, потому что хотел быть чисто выбритым на церемонии проводов в Забвение своей мамэн.
Однако, ему бы следовало догадаться, что после ее смерти, положение его ухудшится.
— Я был слишком омрачен своим горем.
