В Вальсе под дождём описаны судьбы разрозненных людей: отдающиеся вспышкам войны, доносящиеся похороны и эшелоны. Здесь простор и холод — где-то высоко накатанные рельсы гудят безвыходной жизнью. Сюжеты переплетаются, как капли воды на ветру: отставные солдаты ходят под дождём, погоревшие люди кочуют по стране, и даже тот, кто считался обычным мирным жителем, обнаруживает в себе потаённое задорное сердце.
Красноармейцев было больше, чем гитлеровцев, и я знала, что скоро в наш полевой прачечный отряд привезут ватники убитых, и мы сначала похороним их в землю и только потом начнём отстирывать, стараясь не думать о тех, кому они принадлежали.
За нашими спинами грохотали орудия, над головой барражировали самолёты, и мы каждый раз шарахались, заслышав гудение вражеской авиации, но все юнкерсы и мессеры летели мимо, направляясь в сторону боевых действий.
Бой то затихал, то разгорался с новой силой, и я предполагала, что в сводках Сов-информбюро наверняка появится строка о боях местного значения и газета «Правда» напишет о том, что в течение двадцатого апреля на фронте ничего существенного не произошло. Короткая строчка, за которой прячутся стопки похоронных листов, почерневшие, осунувшиеся лица бойцов и командиров, суета медсанбата и череда могильных холмиков с одинаковой датой смерти. А ещё грязь, стоны, промокшие от пота и крови гимнастёрки, отчаянные глаза уцелевших жителей и распухшие ноги. Я переступила через месиво наезженной колеи и с ужасом представила, сколько километров нам предстоит преодолеть этими самыми распухшими ногами, которые с трудом влезали в ботинки на два размера больше. От долгого стояния у корыта к весне ноги отекли почти у всех девушек, и я утешала себя мыслью, что моё состояние ещё не самое тяжёлое, потому что некоторые девчата шли и плакали на ходу.
Впереди всех неутомимо шагала лейтенант Фролкина — маленькая, краснощёкая, в потрёпанной шинели с криво обрезанным подолом и автоматом на груди. И хотя она по-прежнему общалась со всеми сухо, если не сказать зло, после происшествия с гранатой отношение к ней переменилось в лучшую сторону.
Я остановилась, поправила вещмешок за плечами и подождала Дуню, которая с трудом тащилась позади всех. Будем тащиться вместе. За время перехода щёки хохотушки Дуни стали совсем серыми, словно она только что выписалась из госпиталя. Она подняла на меня потухший взгляд:
— Хочешь шоколадку? У меня есть кусочек.
— Трофейная? Артём дал?
— Ага, Артём. Перед тем как уйти в полк. — Дуня опустила голову. — Мы уже спать ложились, когда он вызвал меня из палатки, чтобы попрощаться. Как чувствовал, что больше не увидимся."
"Симпатия Дуни и плечистого здоровяка Артёма из разведроты развивалась на глазах нашей девичьей команды в течение двух последних недель, начиная с того момента, когда Артём остановился рядом с Дуней и перехватил у неё ручку стирального аппарата.
