Дождь падал как слезы на гроб Фабрицио Моранте, а Джина stood под зонтом, опустив голову и держа десять белых калл — цвета его любимой рубашки. Черная вуаль скрывала ее лицо от свидетелей, но горькие слезы все равно падали на розовые лепестки. Это было не просто прощание - оно описывало невыносимую боль и нереализованное счастье в Вечной ночи любви....
— Слушай внимательно, Бетти, говорить буду быстро и четко, — вымолвила Джина, едва Элизабет Леоне взяла трубку. — Произошла дикая история, меня прямо сейчас депортируют в Догму, мотивируя это тем, что я гражданка республики. Думаю, к этому причастен Артюр Делиль… Не исключено даже, что все Делили. Нужно, чтобы Его Сиятельство разобрался. Мне больше не на кого надеяться, кроме как на него. Все, отключаюсь. За мной пришли.
— Насколько я понял, вы сделали два звонка, — проговорил появившийся в дверях светловолосый и бесцеремонно отобрал ее телефон, принявшись перелистывать журнал звонков.
— Насколько я поняла, идите вы к чертям собачьим! — огрызнулась Джина.
Он приблизился — в рыбьих глазах застыло отвращение. Джин надменно вскинула подбородок и подалась вперед — пусть видит, что она не боится его! Она — Джина Моранте, а не жалкая затравленная тварь, которой можно повелевать. Догмовец с ненавистью занес руку, но в самую последнюю секунду почему-то остановился:
— В Догме тебя научат почтительно говорить с мужчинами… юбка, — последнее слово он выплюнул с таким презрением, что Джин отшатнулась.
На вокзале стало окончательно ясно, что представители комитета торопили ее зря, так как отправления поезда до Догмы нужно было ждать еще полчаса. Сложив руки на груди, Джин сидела на металлической секции в зале ожидания, стараясь не обращать внимания на догмовцев, которые находились справа и слева от нее, и здорово при этом смахивали на конвой. В исполинском здании из стекла и металла царила обычная суета — Джина сама не раз улетала отсюда или прилетала сюда, вот только она всегда пользовалась vip-зоной.
Но о каком випе могла идти речь сейчас, если она чувствовала себя преступницей, а будущее представлялось страшным и безрадостным.
— Джина! Джина, святые угодники!
Сначала Джин подумала, что голос Элизабет ей померещился, но увидев подругу, бросилась к ней со всех ног. Вторая беременность необыкновенно шла Лиз, она выглядела цветущей и наполненной каким-то особенным внутренним светом.
— Бетти, как же я рада тебя видеть! Вас видеть! — выдохнула Джин, заключая подругу в объятия, и прикоснулась к ее большому животу. — Эй, детка, соскучилась по своей будущей крестной?"
"— Думаю, она переживает за тебя. Так же, как и я! — проговорила Лиз озабоченно, оглянувшись на угрюмых догмовцев, которые подступили к ним практически вплотную, явно не одобряя происходящее. — Мне удалось поговорить с Константином.
