Взаперти — это драматический уход за пределами тихого городка в заснеженных лесах. Здесь ты будешь буквально закрыт в кабине поезда с женским голосом на связи, отправляясь в неизвестность. Атмосфера напряженная и нервозная, словно каждое движение может открыть дверь на новые ужасы прошлого....
* * *Мы вернули Хосефу в купе. Миссис Салливан хлопотала над ней со стаканом холодной воды. Трэвис приложил полотенце ко лбу. Нил ни на кого не смотрел, он отвернулся к окну и, кажется, плакал.
– Какая молодая, – сказал Трэвис, смотря на Хосефу, – ты только живи.
– Она вся горит, вся горит, – повторяла вдова.
Полянский пощупал пульс.
Биение почти не прослеживалось.
Под глазами девушки впалые синяки, сами глаза в кровеносных сетках, на руках багровые пятна.
– Что это? – спросил я.
– Последняя стадия отравления.
Хосефа тяжело вздохнула и посинела.
– Приподнимите её!
Мы подпёрли ей спину подушками.
Лёжа она уже не могла дышать.
– Боюсь, мы не успеем, даже если остановим поезд, – сказал Полянский, когда мы вышли из купе.
– Должно же быть какое-то противоядие, – спросил Лембек.
– Должно быть, – вздохнул доктор. – Знать бы ещё какое.
– Но вы же должны это знать! – чуть не кричал на Полянского Лембек, у него сдали нервы, как у нас всех.
– Должен, – Полянский взглянул на дверь купе, за которой умирала Хосефа, – должен, будь мы в лаборатории.
– Мы все абсолютно беспомощны, – сказал я.
– Но это никак не утешает! – завопил Лембек, у него запотели очки, и верхняя губа как-то странно скривилась, будто сейчас он словит инсульт, если уже не словил.
– Простите, – сказал Полянский, – но у меня нет никаких сил вас утешать…
Вдруг блок экстренной связи прерывисто зашипел.
– Трэвис, ты меня слышишь? Трэвис? – раздалось из динамика.
Голос прервался помехами, в вагоне воцарилась звенящая тишина. Вскоре через шипение пропадающего сигнала послышалось еле внятное:
– Мы дошли, точнее, я дошёл, не знаю, где все остальные, – голос закашлялся, – я в кабине поезда, машиниста здесь нет, поезд на автопилоте, здесь больше никого нет, только…
Голос закашлялся снова, послышался грохот, сигнал исчез.
– Ваш? – посмотрел я на Трэвиса.
– Да, – сказал он, – это Колин.
– Значит, он дошёл.
– Он сказал, не знает, где все остальные, – смотрел на нас Трэвис, – среди них был и мой брат.
– Не волнуйтесь, это ещё ничего не значит, – сказал я.
Мы все понимали, что это значит. Скорее всего, до кабины добрался единственный выживший из них.
– А что значит это его «только»? – мялся на месте Нил Эмберг, растирая покрасневшие от слёз глаза.
Мы переглянулись. Было ли нам страшно? Наверное, было. Естественным ли стал для нас страх? Скорее всего, да.
