Автор
Оля ощущает себя невольницей в своем собственном сознании, завязанными глазами и слухом. Глубокий шепот на ухо доводит до отчаяния и агонии. Кожа на веках задыхается под тугим шарфом, скапливая слезы, которые не могут пролиться.
Горячая, как лава, и меня с пол-оборота заводит!
А как она меня целовала, когда я её соски в пальцах катал, а ведь наверняка есть ещё чувствительные места, до которых я не успел добраться…
Член стоит как флагшток. Хуже. Сука, как флюгер, указывает в сторону общаги. И мне до сих пор мерещится вкус ее сливочной кожи на языке. Даже фамилия у нее горячая. Истомина – истомить, чтобы стонала.
И сейчас Рамзес спрашивает, в порядке ли я. Мне впору дрова рубить, а потом к психиатру. Я сам добровольно чуть не связал себя на хер ненужными отношениями.
– Ну как там подарочек? – ехидничает он, верно поняв, кто меня подкосил.
– Цела.
И меня опять плющит. Целочка. А если кто-то будет первым?
Какой-то мудак узнает, как она стонет и всхлипывает? Какой-то наглый придурок возьмёт и, не спросив, поцелует, завалят на кровать, стащат кофту и…
– Это пиздец! – реву я.
Тянет, что-нибудь пошвырять, но под рукой ничего нет, и мозг судорожно ищет, что можно сломать.
– Я все жду внятного рассказа, – продолжает поъебывать Ник.
Что, блять, ему рассказать?
Как у меня в голове сейчас семафорят неоновые буквы «Оля Истомина»?
Как меня корежит от всего сразу?
Что девочка, что мне там делать нечего, что не дала, что хочу, что никто до меня не делал и что однажды возьмёт и сделает.
Кровь закипает при одной только мысли об этом. Халк, мать его, просыпается.
Руки оторву всем! Моё!
Кстати, о руках.
– Ник, давай-ка прокатимся, – я сгребаю ключи обратно.
– Куда? – потягивается Рамзаев.
– Да тут недалеко. До Руса. Разговор есть.
– А я тебе там зачем? – удивляется друг.
– Ну вдруг у него серьезные аргументы будут, и я не смогу вести тачку.
– А, – тянет Ник, – ну, погнали.
Собственно, Рамзесу даже не приходится выходить из тачки.
Спустившийся по звонку Рус отхватывает сразу в челюсть и, поскуливая, сообщает, что берега попутал и на чужое не претендует. Но у меня все кипит, клокочет. Ник говорил, что тот Истомину трогал своими аспирантскими граблями.
Н-на тебе и по спине, и по почкам.
– Где ты еще ее лапал? – рявкаю я в лицо Русу.
– Нигде, нигде больше не трогал… – подвывает тот.
Тьфу, блядь. А выглядел крепким. Даже напряг не сбросить.
– Это, Рус, последнее китайское предупреждение. Очень жаль, что ты не понимаешь с первого раза, но еще раз облажаешься, и тебе совсем не понравится. Ты меня понял?
– П-понял, – сплевывает он.
– Вот и чуденько.
И я со всего размаху впечатываю кулак в его лопатку.
