Автор
Оля ощущает себя невольницей в своем собственном сознании, завязанными глазами и слухом. Глубокий шепот на ухо доводит до отчаяния и агонии. Кожа на веках задыхается под тугим шарфом, скапливая слезы, которые не могут пролиться.
Пока сивая там возится, я, чтобы не возвращаться во влажные фантазии, провожу кулинарную доработку. И через пять минут я наколупываю из кекса половину блюдца сраного изюма. Они туда весь городской запас бухнули, что ли?
К балкону мимо меня проходит коза в моей футболке.
– Там вешалки есть?
– Есть. Скажи мне, Ольга Истомина, что непонятного в словах «без изюма»?
– Все понятно, но был только с такой.
Абсолютная безответственность. И главное, ни грамма раскаяния.
– Ясно все с тобой, – вздыхаю я.
Истомина вешает свое сырое барахло на балконе, а меня прям корежит.
Есть что-то противоестественное в том, что девчонка сушит у меня свои вещи, отдает затяжными отношениями, навевает мысли о пеленках. Сглаживает стресс только то, что футболка вот-вот задерется.
Или не задерется, блин.
Обломщица. Истомина рождена, чтобы портить мне жизнь. Блюдце, стоящее рядом, тому подтверждение.
– Так ты раскроешь интригу века? Где ты нашла столько воды? – спрашиваю, когда сивая возвращается и щелкает чайником.
Интересно, что она собирается пить? Чая у меня нет.
Или есть… Коза с красным носом уверенно достает из шкафчика железную банку. Я ее вообще никогда там не видел.
– Возле твоего дома нашла. Кто-то не очень ловкий решил помыть окна. Хорошо еще, что вода чистая. И что ведром не прилетело, тоже радует. Но вот не зря я не хотела приходить…
– Это тебе за кекс. Бог шельму метит, – не выдерживаю я.
Сивая закатывает глаза.
Она пьет чай, а я сижу и маюсь.
Ну вот она, Истомина, сидит у меня.
А толку?
Что с ней делать?
Она тоже смотрит на меня с насмешливым подозрением.
Забавная вообще-то. У нее волосы подсыхая начинают виться. И синяя футболка ей идет. Но без нее было бы лучше…
Я задумываюсь над тем, как бы довести внешний облик Ольки до идеала, но меня возвращают с небес на землю:
– Ты говорил, что поможешь с домашкой.
Как можно быть такой бесчувственной?
– Какая ты меркантильная, Истомина.
– Это будет о-о-чень романтичным поступком, Дикаев, – тянет зараза.
Ладно, это повод сесть поближе.
– Пошли в комнату, покажешь, что там у тебя.
Я уже потираю руки. В спальне нет стола и стульев, зато есть кровать…
Правда, когда Олька притаскивает свою тетрадку, мне становится кисло. Она принесла самое занудное.
– И что тебе тут непонятно?
– Все, – отвечает она, и в ее голосе слышно злорадство. Нашла, чем гордиться.
– Ну иди сюда, – я хлопаю по покрывалу рядом с собой. – Будем тебя образовывать.
