Жизнь — это просто огромная жестянка, в которой мы постоянно переживаем поток событий. В пробке я восклицаю, подпевая радиоприемнику о том, как жизнь ну ее в болото! Здесь серые машины и лица людей скрывают радостные признаки весны за окнами.
Сижу дальше, не здороваться же мне с ним из кабинки… Чувачек берет трубу. Звонившего явно узнал. Послушал немного, потом: «Я не у себя, перезвоню позже…» Но тот, второй, видно в ажитации и продолжает что-то верещать. Даже мне на толчке слышно, как он что-то там в трубку орет радостно. Слов не разобрать, а интонации — яснее ясного. Моего тоже пробирает. «Неужто нашли? Ну, блин! Все-таки молодец он у тебя». Потом еще что-то про принятое его собеседником ранее решение и свое несогласие с ним. А потом все. Ушел. Так что вот так.
— Может как раз те самые бумажки с компроматом обнаружились… Когда это было?
— Утром седьмого. Рано довольно-таки. Вояки пташки ранние, привыкли ни свет ни заря на плацу маршировать…
Я его уже не слушаю. 6-го в ночи Коршун как раз забрал из одежды Андрея ремень с пряжкой. Все недостающие кусочки шарады встали на места. Он уехал. А поздним утром следующего дня мы узнали, что его загребли в ментовку… Зато теперь ясно, что те пятеро все-таки опоздали.
— Спасибо.
Это я уже Олегу. Он кивает. Больше нам сказать друг другу нечего, и мы разбегаемся. На дворе уже темно.
Верчу ситуацию и так, и этак. Все в общем-то понятно. В стройную картину лишь никак не хочет вписываться пластид, который подсунули под днище моей машины. Людям, которые противостояли членам нашей крепкой шведской семьи — читай: Коршуну, Стрелку и Кондрату, взрывать меня нет никакого смысла.
Так и не придя к какому бы то ни было ясному выводу, добираюсь до дачи. Антон наконец-то покидает меня, присоединяясь к своим товарищам из охраны. Я загоняю машину в гараж и иду в дом. Есть не хочу — перекусила, пока болтала с Олегом.
