Автор
Оля ощущает себя невольницей в своем собственном сознании, завязанными глазами и слухом. Глубокий шепот на ухо доводит до отчаяния и агонии. Кожа на веках задыхается под тугим шарфом, скапливая слезы, которые не могут пролиться.
Да утром я готов был эту шейку свернуть своими руками!
Как вспомню, сразу закипаю.
Сама нарывалась, а сейчас я у нее виноватый.
– Не дошел до воды, – кивая в сторону кулера, бурчу я.
Сивая следит за моим взглядом, и через секунду выражение на ее мордочке меняется, оно становится жалостливым, а ведьминский огонь в глазах притухает.
Чего происходит?
А… Коза увидела повязку…
– Тебе принести воды? – спрашивает Олька, даже не представляя, что подписывает себе приговор.
Девчонки же мякушки. Увидела травму и пожалела.
Кажется, и на моей улице перевернулся грузовик с мороженым.
Будем работать с тем, что есть. Раз этот подход действенный, то меня устраивает. Я малясь задолбался, что после каждого поцелуя на меня спускают всех собак, хотя у самой глазки масляные, и щеки горят.
Будем симулировать.
– Было бы неплохо, – соглашаюсь я, мучительно соображая, как выглядеть одновременно и несчастным, и крутым.
Олька, поправив сумку на плече, протискивается мимо меня, стараясь не потревожить. Добыв мне пластиковый стаканчик с водой, она возвращается.
– Больно? – и голосок у нее дрожит.
– Нет, – я говорю правду, потому что лидокаина мне не пожалели, но при этом морщусь, чтобы создавалось впечатление, что я вру и мужественно терплю боль.
Ожидаемо получаю снисходительно-осуждающий взгляд.
– Тебе помочь дойти?
Работает!
Однако мелькнувшая в голове картина, как я опираюсь на Истомину, которая заканчивается у меня под мышкой, как лыжная палка, портит мне всю малину. Это Рамзес мог подставить мне плечо, а Олька лучше бы подставила грудь.
Я могу на ней даже всплакнуть."
"Но я догадываюсь, что за это предложение я отхвачу по роже.
– Я дойду, – продолжаем игру в раненого бойца.
Закинув рюкзак на плечо, я поднимаюсь и даже достоверно пошатываюсь.
– Ну что за геройство, – раздражается коза, а в глазах волнение. Прям бальзам на мою душу. – У меня было растяжение в голеностопе, это не фунт изюма!
Ой не надо про изюм!
Растяжение? А да. Танцы. Живота. Гусары молчать! Сейчас не время.
– Ну давай, я Ника позову? – нервничает Истомина, глядя, как я медленно по стеночке иду в сторону выхода.
Какое счастье, что сейчас пара уже идет, и фойе пустое. Мне нужно казаться калечным только в глазах Ольки.
Ника звать точно не надо. Больно много внимания он уделяет козе.
И Рамзес точно опять начнет ржать, когда увидит мой спектакль. Из травмпункта я выходил на своих двоих волне уверенно. Кстати, надо бы начать прихрамывать.
