Жизнь — это просто огромная жестянка, в которой мы постоянно переживаем поток событий. В пробке я восклицаю, подпевая радиоприемнику о том, как жизнь ну ее в болото! Здесь серые машины и лица людей скрывают радостные признаки весны за окнами.
Я — для того, чтобы бросать пустые бутылки прямо в канал. Мы смеемся, и он меня целует. Целует всерьез, уже без скидок на мою болезнь. И так, словно бы и не помнит, что я отказалась выходить за него замуж.
Мы могли бы остаться здесь, в Брюгге. Снять номер в маленьком уютном отеле и провести остаток дня и ночь вдвоем. Но что-то опять удерживает меня от этого. Извиняюсь и, сославшись на плохое самочувствие, прошу отвезти меня домой, к бабушке.
Едем. Провожает меня до дверей комнаты и натянутым тоном спрашивает:
— Когда тебе уже будет можно?
— Скоро.
— Твой врач говорит, что уже.
Как мило! Я даже рот приоткрываю от подобного заявления. А как же врачебная тайна, как же этика и обычная тактичность?
— Я сказал ему, что мы помолвлены.
— И дал денег.
Кивает пристыженно. Что ж. Радует по крайней мере то, что люди одинаково продажны везде. Делает шаг ко мне, обнимает.
— Может ты просто боишься? После всего, что было… Я буду очень осторожен. Обещаю.
Легонько отталкиваю его.
— Прости, Кристоф. Ты прав, наверно это страх.
Заканчиваю я довольно-таки резко. Все же не самое приятное дело — узнать, что кто-то копался без твоего ведома в столь интимных вещах.
Кристоф уехал, я проворочалась всю ночь, а наутро собралась и поехала к тому ублюдку-врачу. Медсестра попробовала меня остановить — ведь я шла без записи, но у нее ничего не вышло. Он вскинул голову. По тому, как этот с позволения сказать врач с постным видом тут же стал отводить глазки, мне не составило труда понять, что Кристоф не соврал.
Ждала, что объявится полиция. За границей они правильные, свои права отстаивать горазды с использованием властных структур, а не при личном контакте.
