Автор
Оля ощущает себя невольницей в своем собственном сознании, завязанными глазами и слухом. Глубокий шепот на ухо доводит до отчаяния и агонии. Кожа на веках задыхается под тугим шарфом, скапливая слезы, которые не могут пролиться.
Поза провокационная, и я, не удержавшись, поглаживаю подставленное.
Мне достается свирепый взгляд молниеносно обернувшейся Ольки, но я с невинным выражением лица делаю вид, что тянулся за стаканом.
В конце концов, это сильнее меня. Я помню этот орешек на ощупь!
– Ты обещал! – тигрица не меньше.
Допустим, я ничего не обещал, но если я что-то ляпну, она мне настучит пачкой макарон, зажатой в руке, и я с невинным видом отпиваю из стакана и кладу перевязанную ногу на стул. Мол, калека я. Зря наговариваешь.
Истомина, посверлив меня взглядом, принимается кашеварить, сверяясь с телефоном.
А я впадаю в транс.
Наблюдаю за тем, как натягивается вязаная тряпка на груди, прикидывая, есть ли под ним лифчик. Бдительно слежу, как подол юбки вверх, когда она тянется за какой-то банкой на дальней полке в холодильнике. Неотрывно смотрю, как выпавшая из дули светлая прядь змеится по шее. Бросая взгляды, любуюсь закушенной губой и разрумянившимся лицом, рисуя в голове жаркие картины…
И в какой-то момент осознаю, что меня припахали к работе подмастерья.
Прихожу в себя оттого, что глаза щиплет.
Эта зараза подсунула мне злющий лук!
А рядом стоит миска с уже начищенной картошкой! Мной, походу, начищенной!
Возмущенно смотрю красными слезящимися глазами на Ольку, но она, проявляя черствую натуру, не спешит забрать у меня доску и нож.
Правда, когда по кухне начинают курсировать аппетитные ароматы, я решаю, что не зря мучился.
Пробую все равно с опаской. Неизвестно, чего ведьма там наварила, но…
Вкусно.
Давно домашнего не жрал.
Олька, возящая ложкой в тарелке с супом, смотрит на меня как на беспризорного сироту.
А я, упоров добавки первого, запеканку начинаю лопать прямо со сковороды. Истомина только жалостливо пододвигает мне тарелку с нарезанными овощами.
В полной тишине под треск за ушами я приговариваю запеканку и, собираясь поблагодарить козу, поднимаю на нее глаза.
Кхе.
Эту картину можно было бы назвать милой, если б она не будила во мне совсем другие инстинкты.
Олька отрубилась прямо за столом. Положив руку под щеку, она безмятежно дрыхнет.
Не один я ворочался ночью, похоже. И она еще будет мне говорить, что я ей не нравлюсь! Врушка!
Поразмыслив немного, я изобретаю новый план. Чуток прихрамывая, лидокаин, видимо, отходит, я подбираюсь к Истоминой и на пробу убираю волосы от ее лица. Молчит.
Молчанье – знак согласия.
Подхватываю козу на руки и несу в спальню. Она там прекрасно смотрится.
